(отрывок)

Я говорил тебе, моя душа кричать не умеет,
умеет реветь. Протяжно и бесновато.
Прыгая на стенки тела, разбивая о них свою
голову.
И вот когда ее рев затихнет — я умру.
Посвящено Анастасии Юдиной.

«Скажите, мы приходим в этот
мир, чтобы быть мясом
для бешеных псов?
Нам обещали встречу с Богом,
но где он?..

Нет, я не доплыву до них. Все
больше и больше, погружаясь
в гниющую воду, я счастлив
только тем, что знаю об их
существовании…»
Александр Бурганов

ГЛАВА 1

«Мое поколение молчит по углам.
Мое поколение не смеет петь…»
К. Кинчев

День начинался, как обычно, хмуро. Дин шлепал по лужам, беспрестанно чиркая спичками о замусоленный коробок. Спички подходили к концу, а сигарета так и продолжала торчать в зубах. Он остановился и огляделся по сторонам. Стояла поздняя осень, озверевший, казалось, от тоски ветер срывал последние листья с деревьев и завывал в подворотнях, дождь шел не переставая, а тяжелые тучи царапали брюхом крыши многоэтажек.
— Время горячего глинтвейна и теплых компаний… — послышался сзади знакомый голос. Дин обернулся, прямо перед его носом взметнулось пламя зажигалки.
— Пицца, придурок! Убери свой огнемет! — отшатнувшись, заорал он, — прикурить давать — это тебе не котлеты жарить!
Пицца отряхнулся по-собачьи и спрятал зажигалку. Он явно был доволен своей выходкой, но теперь он радовался чему-то другому. Поглядывал на него, ухмылялся и все время подмигивал.
Дин не выдержал.
— Пицца, у тебя нервный тик, что ли, че ты все глазами хлопаешь?
— Дятел ты, — обиделся Пицца, – я косуху себе купил новую!
Он действительно был одет в болтавшуюся на нем косуху, явно для него великоватую. Все прекрасно знали Пиццыну тягу к большим вещам. Его вид порой вызывал улыбки у всей, уже переставшей чему-либо удивляться, компании. Футболки его свисали чуть ли не ниже колен, ботинки были просто огромны, а заправленные в них штаны вечно развевались по ветру, как паруса, делая его похожим на надувную куклу. Иногда кто-нибудь подтрунивал над Пиццей по этому поводу, тогда он сопел, оправдывался, но ничего с собой поделать не мог. То ли с глазомером, то ли с терпением у Пиццы было что-то не в порядке.
— Вижу, вижу, — сказал Дин сквозь смех, — правда, она у тебя больше на плащ похожа, а еще ее можно на грузовик надеть, и все будут думать, что это слон из зоопарка убежал, опять размера, что ли, не было?
— Так вот именно, — начал объяснять Пицца, стараясь не замечать насмешек товарища, — говорят, одна осталась, а привезут только в следующем месяце. Я же столько ждать не могу, правильно? У меня бы и деньги уже кончились… А потом подумал — так даже лучше, вдруг на улице спать, или, скажем, в подъезде. Завернулся — и не холодно!
— Ты бы ее лучше тогда сразу в палатку перешил!
— Да ну тебя на фиг! — буркнул Пицца. Он отвернулся, порылся в своих неисчислимых карманах, закурил и тут же закашлялся. Этим летом Пиццу сильно избили, когда тот возвращался вечером домой. Он получил сотрясение мозга, перелом двух ребер, да и вообще был похож на отбивную. Но больше всего его расстроило то, что эти, как он сам выражался, «чайники» обрезали его любимую футболку где-то по пояс и сбрили ему ирокез. Впоследствии выяснилось, что «чайники» — это местная дворовая шпана, другими словами, обычные гопники, которые, наутро протрезвев, вспомнили, что Пицца прекрасно знает, где они все живут, и даже стали догадываться, чем это все может для них обернуться. Два дня подряд они ходили к нему в больницу, извинялись и умоляли не писать на них заявление. Но Пицца и не собирался это делать, справедливо рассуждая: «Чем глупее, тем вернее». И действительно, гопники в его районе их больше не трогали, а с Пиццей вообще здоровались за руку. Через две недели сияющий Пицца вышел на волю, напился и тут же попал под машину, обошлось это ему переломом ноги, а через два дня у него обнаружили рак. Но Пицце все было нипочем. Курить он продолжал как паровоз, а на все жалостливые взгляды пожимал плечами, улыбался и говорил, что, мол, больше вас всех проживу, вместе взятых. Пицца был законченным оптимистом; ни горевать, ни злиться, ни обижаться он просто не умел.
Вот и сейчас Пицца тут же просиял, выудил из кармана пятисотрублевую купюру, помахал ею у Дина перед носом:
— Ну как?! Двигаем ко мне, отметим покупку, — сказал он весело и, не дожидаясь ответа, зашагал к остановке. Дин пожал плечами. Домой не хотелось, а стоять под дождем тем более.
— Пицца, погоди! — крикнул он исчезающему в дымке дождя товарищу.
Уже вечерело, и они торопились добраться домой без приключений. Кругом загорались яркие огни реклам, бросая длинные блики на мокрый асфальт, ветер немного утих, и капли больше не били в лицо. Они на ходу запрыгнули в автобус и растворились в шуме большого города.

***